Детство под знаком ost

Александр Шураев. Детство со знаком OST - Журнал Огни Кузбасса

детство под знаком ost

Виталий Семин. Нагрудный знак "OST". АСТ. Должно быть, в детстве Андрия дразнили за глухоту и гнусавость. Ему и сейчас. Л. Толстого «Детство. Отрочество. Юность» и «Подростком» Достоевского . Соч.: Нагрудный знак «OST»: Роман. Повести. Рассказы / послесл. На презентации книги «Знак не сотрется» во время ярмарки Non/fiction все этапы судьбы остарбайтеров: довоенное детство (голод.

И сейчас, через много лет после войны, я испытываю страх и стыд: Я долго не решался об этом написать. Раньше мне другое казалось страшней. Но постепенно самым удивительным мне стало казаться то, что никому из многих сотен молодых и пожилых, веселых и злобных в голову не пришло дать мне хлеба. У меня ведь особый счет. Они взрослые, а я мальчишка. Я сам был разочарован в. Мое лишенное белков, солей, витаминов, истерзанное усталостью тело не давало мне секундной передышки.

Страдание переутомлением, голодом, страхом, лагерным отчаянием было так велико, что тело становилось сильнее. Только бы сесть, лечь, прижаться к теплу. Они тоже жили на карточки. Сверхнапряжение государственной злобы, оплетавшее их, я чувствовал сильнее, чем. Было нелогично дать мне хлеба. Но должна же была у кого-то из них в один из рабочих перерывов появиться такая нелогичная мысль! Пытался из-за вагонетки достать меня кулаком или ткнуть палкой.

Потом стоял за нашими спинами в светлом пальто и кашне, которые, конечно, не грели его, дышал подземным туманом. Этот подземный туман должен был убивать его, но он не уходил. При нас он старался не обнаружить свою физическую слабость — не кашлял, не задыхался. Но через некоторое время подземная сырость так пропитывала и раздражала его воспаленные легкие, что, стоя на месте, он начинал часто дышать, откашливаться и булькать.

В эти минуты он становился особенно злобным и придирчивым. Часто вытирал лоб платком, как будто туман, набившийся в его легкие, проступал сквозь кожу. Эта потливость на холоде поражала. Я долго не мог понять, как это можно потеть в этой ледяной сырости. Потом мне объяснили, что Пауль болен.

Сам я досмотрелся, что нелепое в этой постоянной рабочей грязи светлое пальто Пауля уже старо, покрыто пятнами, которые, наверно, тщательно выводились авиационным бензином. И я неожиданно понял — неожиданно, потому что я уже не мог думать о немцах как о людях, — что Пауль — бедный и жалкий человек.

Это не сделало его ближе, напротив, я стал испытывать к нему гадливость. Я видел, что в ярость он приходит так же часто, как и смущается. Раздражительность Пауля постоянно подогревалась его слабостью. Гадливость обострила мою мстительную проницательность. Этот невысокий, смертельно больной человек из маленького немецкого городка не только с самоубийственной страстью выполнял свой долг — следил за тем, чтобы мы не уклонялись от работы, — но и страдал оттого, что мы видим его бедность и слабость.

В этой войне, где убивали так много людей, даже наши лагерные шансы были выше, чем. Мне казалось, что я мог точно указать момент, когда лицо Пауля серело от этой мысли.

О болезнях я тогда еще мало знал, и потливость Пауля на холоде продолжала меня поражать. Когда он стоял за нашими спинами, мне казалось, что потливым, болезненным становится сам туман в подземелье.

Но все же в подземелье было два входа, на поверхности работал компрессор, и Пауль вынужден был ходить. Во втором ходе подземелья работал земляк Андрия Володя. Володя был года на три моложе Андрия. И Андрий ходил за ним, как нянька. В лагере их нары были рядом, Андрий все время стремился что-то понести за Володю, брал у него из рук миску и говорил с какой-то материнской интонацией своим гнусавым голосом: И взгляд его при этом становился уклоняющимся и смущенным.

Самоотверженная привязанность его была так заметна, что о ней знал весь лагерь. Все видели, как Андрий стирал Володину рубашку, штопал его брюки.

Он умел сапожничать и шить, и Володина одежда всегда была в неплохом состоянии. Они были совсем разными. Володя — городской, Андрий — деревенский.

Песня про Counter-Strike

Володя любил жить на виду, Андрий в лагере не вставал со своей койки. Сидел он там под ярусом второго этажа нар, и голова его всегда была наклонена над каким-нибудь шитьем. Они и разговаривали мало. Чтобы Андрий услышал, надо было кричать, и, если кричали тихо, в глазах его не появлялось понимание. Если кричавший был ему неприятен, неинтересен или если Андрий подозревал, что его дразнят, он мотал головой и уходил.

Володе часто приходилось кричать ему два раза. Андрий догадывался об этом по смеющемуся Володиному лицу, по тому, что соседи к чему-то приготавливаются. Взгляд его становился смущенным, лицо выражало усилие и страдание. Он кивал, краснел, показывал, что понял, и протягивал Володе ложку или еще что-то. А Володя смеялся и кричал: Володя кричал еще. Я завидовал Володе и осуждал его за эти шуточные предательства, за то, что он заставлял всех смеяться над Андрием. Осуждал его за то, что он мог взять у него кусок хлеба и еще показать всем: Он не сразу привык к Андриевой привязанности, но потом сам стал давать ему рубашки.

Или протягивал прохудившиеся носки. Он все-таки немного стеснялся и потому пошучивал. Андрий же никогда не стеснялся обнаруживать свою любовь к Володе. И в этом тоже было что-то материнское, какая-то уверенность, что все должны Володю любить. Володины кружка, ложка и миска хранились в Андриевом шкафчике. Если кто-нибудь просил у Андрия миску, он говорил: Взгляд Андрия становился уклоняющимся, и гнусаво, с выражением значительности и безнадежности он отказывал: Выпросить у Андрия какую-нибудь Володину вещь хотя бы на минуту было невозможно.

Нагрудный знак OST

Надо было видеть, с какими извинениями, с каким смущением Андрий возвращал Володе постиранные рубашки, заштопанные носки.

Андрием он называл себя. Когда мы с ним знакомились, я переспросил. И все в лагере уважали это его желание называться Андрием, и только Володя, не обращая на это внимания, звал его Андреем. Володя был худ, как все в лагере, но здоров. И здоровьем своим он был обязан Андрию. И еще, пожалуй, своему легкому характеру.

Он был парень лихой, и у лагерных блатных — их у нас было несколько человек — появились к нему какие-то счеты. Они пришли как-то к Володиной койке что-то выяснять. Андрия они, конечно, в счет не брали.

Да он и не мог слышать, о чем они говорили. Как всегда, он сидел на койке, склонившись над работой. Но как раз в тот момент, когда разговор стал горячим, он вытащил доску из нар.

И сразу повернул дело так, как даже, наверно, Володя не. Ни такой ярости, ни такой силы, ни, главное, такой решительности блатные от Андрия не ждали.

детство под знаком ost

Они убегали от него в межкоечные ряды и на лестничную площадку, поближе к полицейским. А когда однажды Пауль замахнулся на Володю, Андрий, который был при этом, так перехватил лопату, что пергаментное лицо Пауля почернело.

Как пришивали знак OST

В подземелье работали два поляка: Стефан, коренастый, волосатый, непривычно для лагеря круглолицый человек, хорошо говорил по-русски. На работе у нас с ним были прекрасные отношения. Для того чтобы обругать немцев, ему не хватало русских слов, он переходил на польский язык.

Сведений о положении на фронтах мы не имели. Изредка попадались пропагандистские материалы на русском языке, выражавшие уверенность в победе германского оружия. Однажды в лагере оказался офицер из армии Власова. Он был то ли родственником, то ли знакомым кого-то из орловских.

Не запомнилась его речь, но ясно, что он агитировал молодежь вступать во власовскую армию. Никто из наших ребят не согласился. Покушение на Гитлера в июле года аукнулось массовым избиением остарбайтеров. Часто нас избивали на нашей вахте. Даже по ночам снилась пища. На всю жизнь в память врезалась брюква.

В первые же дни нашего пребывания в лагере начался обмен вещей на хлеб, который приносили наши соотечественники, молодые парни из соседних лагерей для остарбайтеров. Но у нас никаких лишних вещей не имелось, и менять было нечего. Брали наших мужиков в выходные дни воскресенье на ремонт разбомбленных жилых зданий, таскать на крышу черепицу.

За это немцы расплачивались едой. Мать одно время работала на кухне в какой-то немецкой семье поблизости от лагеря и приносила в барак печеную картошку. Несколько эпизодов, связанных с едой. В обеденный перерыв на заводе нам давали очень жидкую мучную болтушку.

Когда я совсем отощал, вдруг взял меня к себе домой на выходной мастер, который надзирал над нами и постоянно кричал по-немецки: Жена его тщательно меня осмотрела, приговаривая: Это она искала у меня вшей. Накормили но не досыта! Знали, наверное, какой бедой может это обернуться для голодного мальчишки. Спать уложили в чистую и такую мягкую постель! Наша сторожиха Марта по утрам, когда мы приходили на работу в мастерскую, обычно кричала: Положит в розеточку ложку пудинга с ягодкой из варенья.

Я это вмиг слизну, а она спрашивает: Эта немка снабдила меня одеждой своего сына, воевавшего на Восточном фронте. Я был хорошо экипирован: В такой одежде можно было появляться в городе без нагрудного знака ОST, хотя, конечно, меня выдавала моя славянская внешность. Вот такие были парадоксы. Сын этих немцев и мой брат воюют друг против друга, а они помогают мне выжить.

Однажды меня взяла немка собирать урожай черешни у неё в саду. Залез я на дерево и первым делом наелся до оскомины.

Стал уже выбирать поклеванные птицами ягоды. И вот хозяйка приглашает меня обедать. Как же я мог отказаться от аппетитного супа с фрикадельками! Я уж и запах мяса забыл. Конечно, съел все, что мне дали.

И пронесло же потом меня! Вот так с голодухи я наелся про запас… Несколько раз мы с моими сверстниками ходили промышлять к немецким военным госпиталям. Заранее узнавали их расположение поблизости от нашего лагеря в помещениях школ.

Пролезали в воскресенье под проволочное заграждение рабицу в дальнем углу лагерной территории у берега канала и шли в город. Их следовало обходить стороной. Мы приходили к школе и маячили под окнами.

Раненые солдаты охотно развлекались: Но мы заранее договаривались делиться после похода. И ещё непонятный до сих пор эпизод с пропитанием. В начале года, когда и немцам урезали паек, мы стали есть хлеба почти вдоволь. А случилось так, что разбомбило дом с конторой, куда собирали отоваренные продовольственные карточки. Женщины из нашего лагеря работали на разборке этих развалин и обнаружили целые стопы газет с наклеенными на них карточками.

Опыт обращения с ними у нас. Иногда немки нам давали хлебные карточки, и мы их отоваривали в магазинах. Так вот, женщины принесли в лагерь карточки без срока реализации. Придать карточкам товарный вид труда не составляло: И понесли в лагерь буханки хлеба! Ведь видела же охрана, что несут хлеб русские. Может быть, и охрана хотела, чтобы их подопечные не голодали? Наверное, свойственный тому возрасту романтизм, интерес ко всему новому позволил мне сохранить в памяти все-таки не самые страшные эпизоды.

детство под знаком ost

Ведь говорят, что детской памяти свойственно подавлять отрицательные эмоции. Мне очень хотелось читать. Я просил русские книги у наших орловских интеллектуалов. И я туда наведался вместе с лагерными женщинами, которым, кажется, на Пасху разрешили посетить службу.

Впервые увидел я православный храм и службу. В небольшой церкви толпилось много народа. В основном деревенские женщины в платочках из числа остарбайтеров и респектабельные господа из эмигрантов первой волны.

Один из них заговорил со мной и пригласил в библиотеку. Однажды мы оказались в Берлинском зоопарке. Единственный раз за два года побывал в немецком кинотеатре, где-то недалеко от лагеря. Фильм очень длинный, на немецком языке, история какой-то семьи. Понимал что-то с пятого на десятое. И ещё запомнилась пароходная прогулка по реке Шпрее и озерам в районе Грюнау летом года.

В воскресенье нас, человек по-видимому, изъявивших желание посадили на прогулочный пароход, и целый день мы провели на лоне природы. Еду выдали сухим пайком. Может быть, что-то показательное для международного Красного креста. Но нас Красный крест официально не защищал.

Никаких гуманитарных посылок к нам не приходило, в отличие от рабочих из других стран Европы. И вот год. Все чаще по ночам спускаемся в бомбоубежище. С трудом добираемся с работы в лагерь, так как оказываются разрушенными железнодорожные пути. В апреле администрация лагеря пыталась отправить нас на запад.

Лагерное начальство отступилось, а вскоре вообще исчезло, как и охрана. Первым делом мы опустошили кухню и кладовые. Но там мало что осталось. Набросились на них с расспросами: Ведь почти четыре года ничего не знали о судьбе своих близких. Но солдаты в разговоры не вступали, а приказали немедленно покинуть лагерь, так как нашим войскам предстояло форсировать канал.

На другом берегу в нижних этажах зданий немцы оборудовали огневые точки. Пестрая толпа освобожденных двинулась навстречу наступающим войскам, танкам, бронетранспортерам, самоходным орудиям. В небе господствовали советские самолеты. Такой контраст с началом войны! Сзади и впереди нас рвутся немецкие снаряды. На тротуарах лежат наши убитые солдаты, прикрытые шинелями. Женщины приоткрывают шинели и со страхом смотрят, не свой ли кто-то погиб.

В толпу русских вливаются представители народов всей Европы. Первую ночь мы провели в лесу у какого-то немецкого поселка. Но ведь есть-то хочется. И мы отправились искать пищу. В одном амбаре нашли горох. Замочили в воде и ели. В то же время солдаты потрошили немецкие дома в поисках ценных вещей. Вот уж прав А. Потом нас погрузили в машины, возвращавшиеся с передовой за боеприпасами. А еще мать сохранила золотую монету царской чеканки, сокровище дореволюционное.

Позже эта монета хранилась у сестры Нины. Теперь её след затерялся. Деталей возвращения на родину в памяти не сохранилось. Везли нас в теплушках. Помню Варшаву, разрушенную до основания. На вокзале поляки давали нам белый хлеб, батоны. По выработанной за годы войны привычке мы бросились из вагонов в кюветы.

А 22 мая с отцом пешком отправились в свою деревню. Закончилось и мое детство. Если можно считать военные годы детскими.